?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Писатель, поэт, журналист Дмитрий Быков прочитал лекцию «Русский конспирологический роман» в совместном проекте Slon и клубного офиса Cabinet Lounge «Академия наук». Slon публикует сокращенную версию лекции в двух частях: продолжение следует.

Русский конспирологический роман – это единственный жанр, который Россия внесла в мировую романную сокровищницу. Проблема русского вклада в культуру впервые была сформулирована Андреем Синявским в замечательном эссе 1972 года «Отечество. Блатная песня», где Синявский поставил вопрос: «Какова, собственно, природа жанрового вклада России в мировую культуру?». В свое время  Тургенев в «Дыме», как всегда устами отрицательного персонажа, чтобы в случае чего отпереться, сформулировал довольно грустную мысль, которая сводится к минимальности российского вклада в мировую культуру, науку, искусство. Если бы мы в один прекрасный день исчезли с лица Земли, говорит нам Тургенев устами этого персонажа, никто бы не заметил, мы не дали миру даже английской булавки. 

Существенно возражая ему, Синявский говорит, что есть по крайней мере два жанра, которые Россия в XX веке в мировую сокровищницу внесла. Первый из этих жанров – блатная песня, второй жанр – анекдот. И это совершенно справедливо, поскольку действительно ни одна страна мира не имела такого количества предпосылок к появлению этих двух серьезных, хорошо фундированных и во многом трагических жанров. 

Но Синявский категорически прошел мимо главного жанра, который Россия внесла в мировую копилку. Это тем более странно, что именно Синявский – автор единственного фундаментального текста, объясняющего природу жанра, а именно рецензии 1963 года на роман Ивана Шевцова «Тля»; это очень серьезный отзыв на абсолютно несерьезную книгу. То, что русский конспирологический роман – это примерно такое же русское ноу-хау, как французский эротический роман или британский колониальный, сегодня уже совершенно очевидно, осталось понять, почему это так и когда это началось.


О травме и национальном романе

Нация пишет лучшие романы о том, что ее больше всего пугает или беспокоит, о том, что является источником наиболее глубокой, наиболее болезненной внутренней травмы. Германия, например, ассоциируется у нас, как правило, с военачальниками и философами, причем философы обычно лучше всего обосновывают именно труд военачальников, а военачальники в душе обожают пофилософствовать. Мы знаем, что главная немецкая травма, главная травма немецкого духа, некий комплекс национальной неполноценности сопряжен с катастрофическим разрывом государства и человека. Поэтому Германия вносит в мир, как правило, экзистенциальный роман на историческом материале – это то, что делает, например, Фейхтвангер, это то, что делает Дёблин и вообще лучшие немецкие романисты. Странным продолжением этого становятся, например, тексты Ницше или Юнгера, которые романами не являются, но написаны на ту же тему. 

Французский любовный роман, вероятно, становится главной драмой именно потому, что во французском национальном характере вовсе нет того прекрасного обостренного эротизма, который мы находим во французской прозе. Скорее наоборот, главная проблема в том, что французский национальный характер не может справиться с ситуацией адюльтера – вместо того, чтобы ее разрешить, он ее бесконечно пролонгирует, и вот эта ситуация эмоциональной нерешительности, если угодно, национальной капитуляции, которая так болезненно сказалась во Второй мировой войне, порождает французский эротический роман. Трагедия не в том, что герои полюбили друг друга, а в том, что они не знают, как из этого выйти. 

Точно так же, наверное, главная проблема Британии – это вовсе не колониализм. Собственно, главный английский прозаик Диккенс, из которого, как из Греции, и вышла вся остальная британская проза, о колониализме по сути дела не сказал ни слова. Видимо, для Британии колониализм не главная тема, а главная травма, потому что не совсем понятно, как теперь жить после этой Империи, в которой никогда не заходит солнце, остановившись вот на этом крошечном кулачке британского острова. Непонятно, что после этого Британия будет предлагать миру. 

Русский конспирологический роман отражает не русский национальный характер, а главную его травму. А именно проблему категорической неструктурированности русской жизни, ее роковой аморфности. Секрет жанра конспирологического романа на самом деле очень прост. В каком-то смысле это роман абсолютно реалистический, более того, это роман социально-критический, потому что конспирологу разрешается назвать своими именами то, что в стране действительно происходит. Конспиролог не обязан следовать знаменитой триаде Бенкендорфа: «Прошлое России  прекрасно, настоящее – ослепительно, а будущее превзойдет самые смелые пожелания». Конспиролог имеет моральное право сказать, что прошлое России непонятно и сомнительно, настоящее – аморфно и катастрофично, а будущее, скорее всего, хуже настоящего. Он может себе позволить это написать – разумеется, аккуратно оговорив, что все это результат воздействия враждебных сил. 

Собственно, результат, рецепт, главная сюжетная схема конспирологического романа заключается в абсолютно адекватном, точном описании той реальности, которая есть, и истолковании ее как следствия работы враждебных организаций.
 

Об истории появления исконно русского жанра

Русский конспирологический роман родился именно в тот момент, когда национальная идея достигла определенного критического уровня, когда страна вместо того, чтобы повторять, что все у нее прекрасно, впервые в жизни задумалась над тем, что все у нее очень дурно и в этом кто-то виноват. Кстати, как и всякое удачное русское ноу-хау, это стало распространяться довольно широко. Я был бы неправ, если бы сказал, что только русские умеют писать конспирологические романы. В конце концов, «Маятник Фуко», а с некоторых пор еще и «Пражское кладбище» Умберто Эко – это классическая конспирология. 
Строго говоря, у нас ведь всегда умеют перенимать то, что у нас хорошо получается. Известно, что во многих обществах, сообществах, нациях, где появились русские эмигранты, прекрасно приживаются такие наши ноу-хау, как, например, коррупция или дедовщина, которую заметили даже в израильской армии (где она приживается с большим трудом и благополучно изживается). Неудивительно и то, что заразительным для мира оказался конспирологический подход к нему. Однако мы первые это придумали, до нас романа о всемирном заговоре не было. Если не считать попытки Уилки Коллинза, который в «Женщине в белом» попытался написать об огромном тайном обществе, которое пронизывает собою решительно все слои британского социума. Но это был единственный случай. 

У нас есть забавный предконспирологический прецедент. Это роман Алексея Феофилактовича Писемского, который назывался «Масоны». Роман был написан в 1879–1880 годах, это огромная двухтомная книга, которая могла бы, пожалуй, стать сегодня едва ли не международным бестселлером. Но удивительное дело: в этой книге, написанной Писемским уже в состоянии прогрессирующего алкоголизма, не доходит дело до прямой конспирологии. В этом романе есть замечательная сюжетная схема, которая в общем очень справедлива: есть Мартин – осторожный, непьющий, соблюдающий нравственные требования, сугубо моральный масон. Действие происходит в 1835 году невероятно холодной зимой. Все попытки Мартина вмешаться в русскую жизнь, наладить ее, организовать по масонским планам кончаются крахом: женщины его не любят, начальство его боится, его проекты реформ как-то гибнут в тупике. А вот его 35-летний сильно пьющий племянник всегда удивительным образом умудряется дуриком решать все свои проблемы – и женщины его любят, и карьера у него есть, и деньги к нему липнут. Поэтому русское ноу-хау заключается в том, чтобы ничего никогда не планировать и более того, никогда не плести никаких заговоров, потому что, как мы помним из замечательной толстовской эпопеи, все эти попытки спланировать – «Первая колонна марширует, вторая колонна марширует» – всегда разбиваются о русскую аморфность. 

В эти же 1880-е годы у нас появляется первая хоть сколько-нибудь серьезная конспирологическая проза – это роман Крестовского «Кровавый пуф».


«Кровавый пуф» – это откровенная попытка Крестовского угодить престолу: книга повествует о страшных кознях поляков, пытающихся опрокинуть русскую государственность. Книга не имела никакого успеха, хотя довольно массово читалась и печаталась. 

О главных чертах русского конспирологического романа

Уже на примере «Кровавого пуфа» стали ясны три черты русского конспирологического романа:
  1. Во-первых, он всегда очень плохо написан. Срабатывают два фактора: первый – это море авторской желчи. Он плохо написан из-за авторской желчи и главное – из-за желания автора быть увлекательным, доступным. А чем хуже написано, тем лучше читатель это усвоит. Именно поэтому мы не имеем сколько-нибудь пристойно написанного образца жанра. Такие авторы, как Анатолий Иванов, корифей этого жанра в России, Юрий Козлов, Александр, простите, Проханов, – все они устанавливают планку ниже плинтуса и делают это совершенно сознательно. Если бы Проханов захотел, он бы писал очень хорошо. Юрий Козлов начинал замечательной прозой. И даже, вы не поверите, у Анатолия Иванова есть очень пристойная повесть «Вражда». Но тем не менее, для того, чтобы читатель все понял и обозлился, писать надо так, чтоб нормальный человек проблевался. Это своего рода авторский фильтр, установленный на входе, потому что, разумеется, нормальный человек, читая эту прозу, отвернется от нее с брезгливостью и ужасом. Но автору не нужен нормальный человек. Он апеллирует к тому читателю, который в случае чего пойдет и действительно начнет смазывать квачом всех лиц не своей национальности.
  2. Во-вторых, в романе обязательно присутствие пограничной фигуры, которая как своеобразный оборотень входит и в кружок заговорщиков, и в кружок разоблачителей. Необходима фигура провокатора, потому что без провокатора заговор невозможен. Естественно, что чаще всего таким провокатором является женщина. Отсюда, кстати говоря, удивительный ореол конкретных национальностей, которые наделены отчетливой и неотразимой сексуальной привлекательностью. Согласно традиции, такая женщина может быть, например, еврейкой. Известна неотразимая привлекательность еврейки для русских мужчин: еврейка хитра, оборотиста, для тяжелой, густой медленной русской крови очаровательны ее порывистость, быстрота, пошлость, сексуальная свобода. Это может быть полячка молодая, как в «Кровавом пуфе», поскольку изысканность, острота, самостоятельность полячки совершенно неотразимы. Это может быть, наконец, представительница какой-либо из северокавказских республик, что в последние времена актуализировалось, но началось, простите, с Бэлы у Лермонтова. Это удивительное сочетание воли и покорности или, если угодно, некоей шахидской инициативы и полной растворенности в мужчине во всем остальном, конечно, бывает очаровательно для любого садомазохиста.
  3. Третья черта конспирологического романа, и это уже достаточно серьезное его качество – то, что это роман политический, причем всегда построенный на острой, актуальной международной проблематике. Поэтому русский конспирологический роман прошел через польскую стадию, отраженную подробно у Крестовского, затем через еврейскую стадию, на которой задержался, и впоследствии он тяжело и медленно, обдирая себе бока, проходит через исламскую стадию, что мы можем наблюдать отчасти у Проханова, отчасти, может быть, у новых и самых молодых апологетов, но пока это еще не очень проработанные вещи. Это отличает, скажем, конспирологический роман от «Бесов», хотя «Бесы» уже имеют в себе все будущие черты этого романа. В частности, очень важную композиционная особенность – то, что в этом романе обязательно присутствует колеблющийся. И этого колеблющегося всегда убивают. У Достоевского это Шатов, в романе Анатолия Иванова в такой ситуации оказываются братья Савельевы (правда, убить всех сразу невозможно, поэтому гибнет младший и самый наивный). Тенденция убивать слабого и шатающегося в конспирологическом романе обязательна. Почему «Бесы» нельзя считать в полной мере конспирологическим романом? Потому что заговор там не является внешним, заговор вырастает из самой природы русской жизни, нет главной особенности конспирологического романа, а именно переложения вины. Главный пафос романа реалистического: «Мы живем вот так, но, может быть, так и надо». Главный пафос конспирологического романа: «Мы живем вот так, и в этом виноваты они». 

О том, почему именно в России так пышно расцвела конспирология

Вероятно, первая причина заключается в том, что русские свою аморфность ощущают не как свою победу, не как свое счастье, а как трагедию все-таки, как драму, по этому случаю существует определенный комплекс национальной вины. Поэтому мы пытаемся показать, что у нас не аморфность, что у нас слесарь пьет не потому, что он пьет, а врач плохо лечит не потому, что он плохой врач, а есть конкретные социальные силы, которые мешают слесарю хорошо чинить, а врачу хорошо лечить. Это попытка выдумать структуру там, где этой структуры нет. 

Второй возможный ответ несколько сложнее и заключается он в следующем. Мы уже понимаем, что самый удобный вариант поведения (кстати, очень наглядно сказавшийся и в последнем Федеральном послании Владимира Путина) – это сказать, что у нас не плохая цивилизация, а другая цивилизация. Мы некоторый остров, некая осажденная территория, и попытка спроецировать на нас законы этой чужой территории заведомо выдает неуважение. Нельзя переносить на русскую почву обстоятельства и принципы, сформированные на другой территории. Почему нельзя – не говорится. Хотя на той же почве существует закон всемирного тяготения, мы уже делали некоторые шаги в направлении доказательства, что в России и физический мир организован несколько иначе. 
Кстати говоря, здесь, как всегда, анекдот подсуетился раньше, как правильно замечает Синявский. Когда встречаются два иностранца и один рассказывает: «О’кей, я совершенно не понимаю психологию этих русских, но что, я и физиологию их не понимаю? Вчера в трамвае один другому говорит: "Спусти уши на фиг, простудишься"». И это совершенно справедливо: возможность спустить уши на фиг – она уже действительно намекает на возможность других объективных законов. Другая физиология, другая математика, другая география, о чем, кстати говоря, замечательно сказал Маршак: «Туда окольного пути четыре километра, а по короткому пути туда и вовсе не дойти». Не существует прямого решения ни одной задачи – другое пространство. 

У нас не демократия, у нас суверенная, то есть особенная демократия, которая заключается в том, что демократии нет, но сам демос очень этим доволен. Фактически это и есть его «кратия», только делегированная кому-то другому, ему так лучше, проще.

Почему конспирологический роман собственно возник? Это попытка доказать, что у нас есть другой физический и уж точно другой политический мир, в котором не срабатывает никакая чужая идея. Более того, любая попытка привнести сюда чужую идею, будь то избирательность, комфортные кресла, уверенность в завтрашнем дне или неуверенность в нем, необходимость работать, необходимость соблюдать закон – все это направлено на подрыв основ. Предпочтительнее идти своим гибельным путем, нежели заимствовать чужой, но спасительный, потому что в этом есть серьезный элемент предательства. Объяснить такое мировоззрение чем-нибудь, кроме попытки оправдать глобальное отставание по всем параметрам, лично я не могу. 
В своей повседневной практике я тоже этим регулярно пользуюсь. Я прекрасно понимаю, что я не умею пользоваться айфоном, и это, может быть, моя ошибка, но я не хочу этому учиться, говоря, что я слишком привык к своему телефону, – и это конспирология в действии. 

ИСТОЧНИК


Latest Month

January 2018
S M T W T F S
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031   

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner