?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

"Особенности аллегорической образности в эпизоде "Сэр Гюйон в подземном царстве Маммоны" (из поэмы Спенсера "Королева фей")

// "Вестник ДНУ", 2008, №11, с.48-58.

Вступление

Начиная со второй половины ХХ столетия, Пещера Мамона привлекала к себе большое внимание зарубежных исследователей. Наиболее интересные анализы были представлены в следующих работах: G.Berger (“The Hero Faints: A Critical Misadventure”) (1957) [2, p.3-38], F.Kermode ("The cave of Mammon") (1960) [6, p.151-173], Паркер М.П. «Аллегории Королевы фей» (1960), P.Alpers ("The Poetry of Faire Queen") (1960) [1, p.235-275]; G.Berger и F.Kermode являются одними из самых интеллектуальных критиков Спенсера, а и их работы представляют специфический интерес, поскольку каждый использует эпизод Пещеры Маммоны для определения природы аллегорий Спенсера.
По мнению F.Kermode, чтобы понять Спенсера, надо использовать специальный вид программы чтения, или скорее специальный вид информации, но даже это не будет являться исчерпывающим для абсолютных объяснений [6, p.151-152]. Он поясняет, что Ренессансный поэт «должен изобрести, однако в Ренессансном смысле слова; он должен создать новые значения с помощью повторного объединения любой фрагментарной или рассыпанной очевидности. Он должен делать новые мистерии, и... их значение должно быть универсально и загадочно. Материал может получить подпитку от аллегорических фантазий Платонических академистов, может быть взят из жизни или сопутствующих тем; но в результате должна получиться загадка, требующая объяснений адептами. Пещера Маммоны как раз имела такую программу и стала загадочным произведением, требующим того же внимания, что было уделено историками искусства по отношению к «Primavera» Ботичелли» [6, p.151-173].
Тем не менее, в отечественном литературоведении зияет пробел по части анализа данного эпизода, изучения его аллегорических наслоений. Этим и обусловлена одна из причин актуальности данной работы.
Актуальной представляется и исследование процесса христианизации античных мифов, легших в основу современной цивилизации, важную роль среди которых играет миф о подземном царстве (аде), использованный и трансформированный Спенсером в своей поэме.
Исследований в этой области было проведено множество, из основных можно назвать работы В.Я. Гуревича, М. Поповой, М.П. Алексеева, С.С. Аверинцева, С. Токарева и других.
Однако исследование трансформаций известных мотивов и образов, внесенных Спенсером, было упущено из виду.
Задачи исследования:
- провести анализ особенностей отображения мотива странствий по подземному царству в античных литературных источниках (Гомер, Вергилий, Овидий) и возрожденческих (Петрарка, Данте);
- выявить особенности топографии подземного мира у Спенсера;
- установить происхождение и смысл аллегорий эпизода „Сэр Гюйон в подземном царстве Маммоны” из поэмы Спенсера „Королева фей”;
- исследовать христианские аллюзии эпизода;
- описать узловые этапы спуска Гюйона в подземное царство;
- показать многослойность используемых в эпизоде образов;
- определить аллегорические детали.


1. Мотив странствий по подземному царству в античных и возрожденческих литературных источниках

Тема пребывания героя в Подземном мире была характерна для античных эпических поэм – прежде всего, Гомера и Вергилия. Многие герои в различных мифологиях посещают царство смерти: Тесей, Геракл, Орфей, Дионис, Эней, Артур, это очень важный сюжетный элемент античной и эпической поэмы Гомера и Вергилия. В.Ю. Лукасик отмечает, что «традиция описания ада посредством образов языческого Тартара восходит еще к эпохе каролингского возрождения, опиравшегося, в свою очередь, на традицию interpretario christiana. В VI веке Фульгенций говорил о мистическом, истинном смысле мифологических «басен» [16, c.22]. Носителями этих басен являются античные поэты, и, в частности, Овидий, с кото-рым часто перекликается Спенсер в описании подземного царства.
В средние века этот мотив очень широко использовался – путешествие по загробному миру становится сюжетом многих аллегорических произведений средневековой литературы (поэма Данте «Божественная комедия»).

1.1. Подземный мир Гомера
Описание подземного мира у Гомера в «Одиссее» весьма туманно. Мы узнаем, что это «... Аидова мглистая область», что
«Быстро бежит там Пирифлегетон в Ахероново лоно
Вместе с Коцитом, великою ветвию Стикса; утес там
Виден, и обе под ним многошумно сливаются реки»
[13, Песнь Х, 510, c.107],
что утес - место встречи с умершими после свершения обряда возлияния и жертвоприношения мертвым в яме у утеса - обители Аида (бездна Эреба), в которой и обитают тени душ, что основные ощущения там - видения, сонная мечта, призрачность, далее, что эта область отделяется двумя реками (огненным Пирифлеготоном и Ахероном, по которым переправляются души умерших) и непереплываемым Океаном от остального мира, что в бездне Аида вершат суд и терпят индивидуальные наказания грешники (бог царства мертвых является самоличным судьей), что туда попадают абсолютно все умершие, и само пребывание там в беспамятном и бесплотном, все более тающем состоянии само по себе является жесточайшей мукой и карой за земное бытие. Путь к подземному царству описывает Одиссею Цирцея, желавшая помочь ему добраться туда, где можно побывать лишь однажды.
«…когда же
Ты, Океан в корабле поперек переплывши, достигнешь
Низкого брега, где дико растет Персофонин широкий
Лес из ракит, свой теряющих плод, и из тополей черных.
Вздвигнув на брег, под которым шумит Океан водовратный,
Черный корабль свой, вступи ты в Аидову мглистую область[13, Х, 508, c.133]
В области Аида «властвует страшная с ним Персефона...»
(стих 490), отнимающая у всех разум, так что «все другие безумными тенями веют».

1.2. Преисподняя Вергилия в «Энеиде»
Вергилий в «Энеиде», оглядываясь на Гомера, очень подробно изображает свой ад, куда Эней спускается по совету пророчицы Сивиллы, чтобы узнать там от отца Анхиса пророчество о своем будущем (VI, 1-263), а на самом деле, в отличие от гомеровского Одиссея, узнает не свою судьбу, а судьбу тысячелетнего Рима. В подпространстве между Ахеронтом со страшным перевозчиком Хароном и разнообразными чудовищами обитает неисчислимое множество теней. В Тартаре, самом глубоком месте подземного царства, испытывают вечные мучения знаменитые мифологические грешники: Титаны, Алоады, Салмоней, Титий и Иксион и др. Праведники же отделены от остальных и помещены в Элисиуме позади дворца Плутона, где проводят свою жизнь в блаженстве. «Энеиду» Вергилия лучше сравнивать не с Гомером, а с первыми книгами Ветхого Завета. Это эпос не столько о прошлом, сколько о будущем. В «Энеиде» запечатлено мистическое учение орфиков о тысячелетнем очищении [34, c.37].
Все эти книги были известны поэтам Возрождения, которые часто использовали в своих произведениях взятые из них аллюзии и образы. Так, путешествие Зеленого Влюбленного по загробному миру животных во втором «Послании Зеленого Влюбленного» Лемера соткано из многочисленных реминисценций из Овидия, Вергилия, «Божественной комедии» и «Генеалогии языческих богов» Боккаччо.
Изображение загробного мира единой нитью проходит через все повествование эпической поэмы Петрарки «Африка», воспевающей подвиги Публия Корнелия Сципиона-Африканского Старшего во 2-й Пунической войне. Ад не упоминается только в одной из девяти песен поэмы – четвертой.
Для определения источников основных составляющих Спенсеровской преисподней проведем краткий анализ Петрарковского ада и используемых им аллюзий.

1.3. Ад в «Африке» Петрарки
В петрарковской преисподней, представленной в 6-й песне, в отличие от гомеровской и вергилиевской, сильно повышена пластичность изображения душ - «сильномогучий» Ахилл бродит «тяжким шагом», «след по блеклой траве пролагая» (VI, 57-58). Как и у Вергилия в «Энеиде», где Анхиз в преисподней показывает Энею души будущих героев Рима, Петрарка применяет прием «обратного пророчества», когда отец Сципиона прорицает сыну судьбу Рима, повествуя о его предстоящем небывалом взлете и последующем падении; пророчество заканчивается указанием на эсхатологический конец света, - что не было известно римлянам до распространения христианства: «Твой Рим, - говорит отец Сципиона, - доживет, хотя и во прахе, / до скончания дней и вкупе со всею вселенной / сгинет в исходе времен» (II, 324-326). Образы ада во сне Сципиона тоже восходят к вергилиевской традиции, полностью отходя от цицероновской космологии в его «Сновидении Сципиона», где души людей, рабски предававшихся в земной жизни чувственным наслаждениям и тем оскорбивших «права богов и людей», носятся, «выйдя из их тел, вокруг самой Земли» в течение многих веков, после чего возвращаются на звездное небо [24, VXVI, 29, c.87-88]. Герои Петрарки говорят об Эребе, в который должны кануть «лукавые тени» мавров (I, 284), об «Авернских безднах», в которые увлекли шестого царя Рима Тарквиния Гордого «злые дела, дух людей, наглое имя», поскольку в рай «ввек не внидут ни томная лень, ни гордыня дерзкая» (I, 541-545). Упоминает поэт и Стигийские болота, и «угрюмого царя преисподнего Орка» (I, 282-283). В общем, это античный литературно-мифологический ад, описанный в 6-й книге «Энеиды» [34, c.37].
Сочетание вергилиевской преисподней с цицероновским звездным раем ведет к нарушению Петраркой античной традиции. У Вергилия в подземном царстве обитают души всех умерших людей и души праведников вкушают посмертное блаженство в особой области ада – Элизии, а некоторые из них – в «приюте воителей славных» пятой области преисподней (правда, Цезарю и «потомкам Юла» «суждено вознестись к средоточью великого неба» [32, VI, 790, c.239]). Святые же сонмы петрарковского сна Сципиона пребывают на небесах, в то время как грешники отправляются в Эреб. Если у Вергилия все в царстве мертвых имеют грехи, от которых должны очиститься муками, «чтобы муками / прошлое зло искупить» [26, VI, 739-740, c.238], то у Петрарки грешники нисходят в Эреб [V, 553].
Вергилиевский ад в ряде существенных черт воссоздан в «плаче» царя Массиниссы о неминуемой разлуке с Софонисбой, которую он во избежание позора римского плена собирается отравить. В своем монологе Массинисса называет преисподнюю «убежищем дольним» [V, 546], «бледным царством подземного Дита» [V, 557-558], «бездной Тартара» [V, 645], упоминает Харона, «злобного Цербера», которого Орфей смирил своей игрой на лире, оживляет в памяти миф о царице преисподней Прозерпине. Он выделяет в царстве мертвых две области – Вергилиевый «миртовый лес», где пребывают души «всех, кого извела любви жестокая язва» и кого даже смерть «не избавила от мук и тревоги» [26, VI, 441-444, c.230]. В этом «плаче» наиболее представлена потусторонняя топография Вергилия, здесь находит максимальное развитие типичная для Вергилия идея сплетения мук и блаженства в аду – в Элизии красота и любовь способны осветить счастьем вековечный мрак [V, 646-647]. Это не христианский ад с вечными, запредельными муками грешников. В 6-й же песни Петрарка сгущает мрачные краски «миртовой долины» - «…здесь лишь плач и печаль, и о долгих стенанья мытарствах, / страха тоска и стыда, и к своей же ненависть доле, /здесь преступная страсть, гнев, злодейство, с верностью хитрость, / с ласкою вместе обман и вместе с забавою мука, / краткий смех и лукавый взгляд попрателя клятвы - / ложь здесь теснится ко лжи под нечастой правды покровом» [VI, 45-50]. Автор упоминает о «темнице» для самоубийц [VI, 13-15], о пещерах, в «немилую тесноту» которых «гонят грешников» [VI, 39040], вводит новые мифические персонажи служителей ада: Эвменид, судей – сурового Миноса, Радаманта и справедливого Эака, а также исполнителя их приговора – «лютого ликтора» [VI, 16-17]. В результате, как заключает Н.Х. Мингалева, «контаминации образов Вергилия и Овидия воспроизводится совершенно нехристианская идея Массиниссы о возможности счастья любви в аду, невзирая на заслуженные страдания» [18, c.15]. В самом же авторском рассказе присутствует скрытый христианский фон, который проявляется в изменении нумерации подземных «узилищ» - Петрарка из Вергилия исключает вторую обитель погибших от «лживых наветов», которая следует за обителью умерших младенцев (ее обособленное существование в аду не оправданно в глазах христианина) и оставляет лишь «темницу самоубийц» и «миртовую долину» (2-е и 3-е узилище, а не 3-е и 4-е, как у Вергилия). Далее, обитатели «миртовой долины» у Петрарки иные, чем у Вергилия – все они персонажи другого античного источника – «Метаморфоз» Овидия (кроме Париса, Эноны и Елены) [26, c.308]. Однако и тут Петрарка многое изменяет.
Трактовка и функции мифа в изображении ада у Петрарки глубоко отличается от Дантевских. «Данте стремится к неразрывному синтезу классицистических и христианских художественных структур. Это, например, ясно выражается в поэтически весьма подробно разработанной христианской интерпретации Харона, Миноса, Цербера и всех античных служителей преисподней, превращающихся на страницах «Божественной комедии» в бесов. Античный миф получает христианское переосмысление, сама его форма изменяется так, чтобы наполниться христианским содержанием. У Петрарки подобный процесс затрагивает только отдельные, и притом не структурообразующие элементы повествования… христианский оценочный фон, сохраняющий вместе с повышением условности обретает относительную самостоятельность» [18, c.19].
Так, в V и VI песнях дана классицистическая картина ада, а в VII песне – доминирует христианская компонента изображения потустороннего мира (сцена прения персонифицированных Рима и Карфагена перед престолом владыки Олимпа), тут в ад попадают и римские герои и приводится христианский догмат о воскресении и сошествии в ад Христа, который «разрешив Свои узы, спустился / с неба в мощи Своей, сломив довременный Тартар / … уводя в родные пределы / скорбные сонмы душ, истомленных долгою мукой» [VIII, 1001-1004].
Таким образом, заключает Н.Х. Мингалева, «погружаясь в сложный и многообразный мир загробной жизни в поэме «Африка», мы обнаруживаем двухуровневую идейно-художественную структуру – христианскую в основании и антикизирующую на поверхности – с целым набором вариантов от почти классических форм, воспринимаемых христианином, до христианского повествования в античном обрамлении. В динамике, задаваемой вариантами, христианское содержание поэмы то скрывается в глубинных слоях текста и ощущается лишь в характерном отборе и комбинации художественных фактов, то высказывается ясным намеком, то прорывается мощным потоком на поверхность художественной ткани. В свою очередь, античная литературно-мифологическая традиция не только воспроизводится, но и пересоздается пером Петрарки, никогда не ограничивающимся последовательным подражанием одному источнику, а, напротив, сознательно комбинирующим идеи, композиционные решения, образы, мотивы, языковые выражения разных авторитетов древности (прежде всего, Гомера, Вергилия, Овидия и Цицерона), с одной стороны, и помещающим свое классицистическое изображение в более или менее означенный и широкий христианский контекст – с другой… Античный миф лишается своей конкретно-исторической целостности, разлагается на части и заново составляется в соответствии с идейно-эстетическими замыслами поэта, выходящими – по меньшей мере в части христианского содержания – за пределы античных традиций…» [18, c.30].
Ознакомившись вкратце с особенностями изображения подземного мира в античных источниках (Гомер, Овидий, Вергилий) и возрожденческих (Петрарка, Данте), перейдем к анализу подземного царства в изображении Спенсера («Королева фей»).

Полностью здесь: http://roman-chuk.narod.ru/1/Spenser.htm



Latest Month

October 2017
S M T W T F S
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031    

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner