?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Иван Перфильевич Елагин (1725-1794) играл значительную роль в русском масонстве, к которому принадлежал с юных лет; под конец его жизни это изменило к худшему отношения к нему Екатерины, когда-то шутя подписавшейся: "канцлер господина Елагина". В СПб. провинциальной ложе английской системы, открытой в 1770 г., Елагин первый получил звание великого мастера. В 1777 г. Елагин принимал участие в введении среди русского масонства шведской масонской системы "строгого наблюдения".



Да никто из читающих не возмнит, что честолюбие оставить потомству имя мое или красноречие, славу творцам приобретающее, были причиною трудов, к сочинению сей книги приложенных: ни то, ни другое отнюдь подвигом намерения и исполнения моего не были, тем паче, что все мною написанное не есть изобретение ума и воображения моего, но истина древняя, мною из разных токмо писателей сообщенная! Предприятие мое единственно произошло из того источника, который обязует нас всеми возможными силами служить Братству нашему и братиям, яко кровным своим, сообщать все служащее и к просвещению, и к блаженству их; а книга, называемая Des erreurs et verite, или О заблуждениях и истине, к выполнению сей обязанности много споспешествовала. Явившись она в Отечестве нашем и став почти общим всех читающих упражнением, произвела своим неудобь вразумительным сокровенных в ней таинств предложением разнообразные о себе рассуждения. Одни, не понимая, сочли ее сумасбродною и стали обращать, по сущему своему невежеству, самую важнейшую премудрость в глумление и шутку и утвердительным своим заключением нарекли книгу сию нелепым вздором и дурачеством. Простительно им такое осуждение для того, что очи имут и не видят, уши имут и не слышат; но непростительна дерзость, которая, самолюбием их ослепляя, отваживает их порочить такие сочинения, которые или не разумеют, или ненавидят ради того, что они объявляют их людьми равными всем человекам и из одного вещества сотворенными. И сии хулители подобны тем развращенным умам, кои, не разумея силы Божественного писания и держася одного буквенного смысла, ругаются им и в неистовую обращают шутку.

Другие, будучи столько ж, как первые, в таинственных преданиях знающи, возмнили, что книга сия не есть учение свободных каменщиков, но скрытная иезуитская система, вредная и правительству, и власти владеющих государей. А некоторые сочли ее исчадием общества, иллюминатами называемого и достойного наказания и истребления. Тогда единый из почтеннейших наших братов, мой совершенный друг, роду человеческому совершенный благодетель, душа которого косою смерти от бренного отделенная тела, обитает несомненно ныне в божественных вечности обителях, и светом немерцающимся, яко венцом избранных Божиих увенчанная, наслаждается воздаянием редких ее добродетелей, ибо где инде может существовать днесь пречестная гр. Н.Ив.Панина душа, как если не в селениях Господних, праведным на вечное пребывание уготованных? Тогда, говорю, сей блаженный муж, подобно многим, сокровенного в книге сей смысла не понимая, и того ради не могши ни доброго, ни худого сделать об ней заключения, часто беседовал об том со мною, испытуя, как понимаю я сие странное сочинение. Я не усумнился нимало открыть ему, сколько я разумел пользу сей книги, которая мыслящему явно открывает истинные познания, как в любомудрии, так и богомудрии, и что она, подражая слогу древних мудрецов, особливо Пифагору, дает истинное разумение о сотворении вселенной, о единстве и существе Бога, о бессмертии души и первородном человеке — словом, что она содержит в себе все учение наше и в символическом все сие предлагает смысле.

По сем откровении стали мы обще читать сию книгу, с объяснительными от себя толкованиями. Друг мой, не будучи доволен словесными объяснениями, которые к отверстию глубокомыслия Творцого недостаточными ему казались, уговорил меня, чтоб я труднейшие и темнейшие места письменными объяснил примечаниями. Я и сие в угодность ему исполнить обещал, не воображая себе, что целая выйдет из сего науки нашей книга. Смерть, безвременно друга моего похитившая, лишила меня удовольствия прочесть ему мои записки, которые долго без всякого употребления у меня сохранялись. Между тем братия наши, свободные каменщики, состоящие под зависимостию Английской всемирной и нашей провинциальной Великой ложи, поколебались вводимою новою Каре-батскою (?) системою и возомнили в ней быть истинному учению и неудобь постижимой премудрости. Они прибегли ко мне, сказуя, что следующие новой системе ложи не только поведают, что в них обитает давно взыскуемое нами таинство, но и сего ради вход в них воспрещается и требуется для вступления во оные новых обязательств и отречения под клятвою от древних лож и посещения оных.

Ибо называют они старое каменщичество неправедным и сущим заблуждением и потерянием в праздности времени. При сем убедительно просили меня, чтоб я, как великой провинциальной ложи мастер, по чести моей открыл им чистосердечно: правильно ли старое преподание наше или подобает искать им истины в новооткрывавшихся ложах? И если старое справедливо, то чтоб открыл я им, чего они от толь продолжительного упражнения их, кроме неудобь вразумительных гиероглифов, непонятных символов и прекословных иносказаний ожидать долженствуют? Я не мог, убояся да не преклонятся они все к вымыслу человеческому, отказать им в толь справедливом требовании. И зная, впрочем, благоразумие и благонравие их, обещал им, что если они непоколебимо при старом останутся обыкновении, то потщусь я, испросив от власти, под зависимостию которой состою, дозволение немедленно удовлетворить их желанию. По получении сего дозволения намерен я был собрать из всех лож, под управлением провинциальной состоящих, некоторых отборных и добродетельных братьев, чисто капитул составляющих, всех из четвертой степени, т.е. мастеров совершенных, коим одним в частных ложах подобает председание. С ними хотел я по точности законов возобновить прежде провинциальную Великую ложу и при ней постановить ложу Екоскую и учредить капитул рыцарский. В сем капитуле, или освященном собрании, предполагал я себе открывать по порядку все, что до таинственной науки нашей касается.

Сего ради для удобнейшего преподаяния составил я все предложение мое беседами. А как необходимо надлежит начинать учение наше с его источника, то и подобало сочинить прежде повествование, сказующее, что оно знаменует? Откуда оно? Как до нас достигло? И достойно ли вероятия и внимания нашего? Я и сочинил его, и той же причины ради не на главы, как бы надлежало, но на беседы разделил его. Повествование собрал я из разных достоверных творцов, о науке нашей писавших, а объяснение или преподаяние самой науки, внося объявленные на книгу заблуждения и истины. Мои записки и примечания брал я из праведных кладезей, сохраняющих таинства наши, т.е. из книг мистических, светскими и духовными учителями и предками нашими сочиненных и нам в иносказаниях оставленных, особливо из Божественных Ветхого и Нового Завета писаний. Снабдив себя таковым образом всеми пособиями, к предложениям моим служащими, Готов уже был с помощью Божиею приступить к работам, как по несчастным для нас обстоятельствам вдруг таковые блаженные и душеполезные собрания в Отечестве нашем вовсе пресечься принуждены стали. Воздвиглась мрачная негодования дворского туга, и на всю братию, особливо на собор московский гром запрещения тайных собраний испустила. Система Каребатская! Система, на корысти сооруженная! Ты сему злополучию нашему виною! Безрассудно основателей твоих покушение возродить из пепла иезуитского нового, вреднейшего еще феникса и себя чужим обогатить стяжанием ввергнуло нашу братию в некий небывалый еще род суеверного пустосвятства и сим подвигло духовную и светскую власть не на одних токмо тобою обольщенных, но и против всего свободных каменщиков общества обратить строгое к истреблению собраний внимание!

Когда таким образом впали мы в невинное подозрение и собрания наши предосудительны нам всем, особливо мне, стали, тогда хотя и оставил я до способного времени всякое с ложами сношение и самое намерение мое, но не оставил, однако ж, втуне могущую произойти из трудов моих пользу. Сего ради да под спудом забвения не погребется светильник, вознамерился я избрать несколько по сердцу моему братов и скромности их препоручить долговременных размышлений и учения моего плоды: да некогда будут они в Отечестве нашем ключом к отверстию таинственных сокровищ наших. Сим избранным мною, любезным братиям моим, посвящаю я сочинение сие, не яко ищущий похвалы и славы писатель, но яко совершенный по истине ревнитель в приобретении себе их дружества и моего имя (sic) в засвидетельствование. Притом в мзду доверенности моей прошу и заклинаю их страшным именем и судом Бога живого, да содержат они предание мое в совершенном таинстве, во знамение чего да будет им знаком познание друг друга перст гарусов, на уста возлагаемый. По преселении же моем за порог смерти от них да присутствующими при том часе отдадутся писания мои на сохранение единому из братов, которого имя в заглавии сей первой части написано, с тем чтобы списков никогда не было, и он бы при кончине своей к опять единому.

Следуя предначертанию моему, любезные братья, предлагаю вниманию вашему краткую о себе самом повесть: да познаете из оной, кто суть учители мои и чем могу я доказать то, что в будущих беседах моих истину вещати стану и что неложное и невымышленное учение проповедывать предпринимаю, дабы вы несумненным вероятием исполненные, могли надежными стопами идти со мною ко храму премудрости и неотягченные суеверия игом, отверстыми доказательством очами узрели священные его основания, от начала веков положенные и существующие; ибо приведу я вас к источнику, из которого царственное учение наше, разными потоками по лицу земли разливался, достигло во всей чистоте до времен наших и до нас. А к сему за долг необходимо нужный почитаю объявить вам, откуда мне сие прииде. Я с самых юных лет моих вступил в так называемое масонское, или свободных каменщиков общество, — любопытство и тщеславие, да узнаю таинство, находящееся, как сказывали, между ними, тщеславие, да буду хотя на минуту в равенстве с такими людьми, кои в общежитии знамениты, и чинами и достоинствами и знаками от меня удалены суть, ибо нескромность братьев предварительно все сие мне благовестила. Вошед таким образом в Братство, посещал я с удовольствием ложи: понеже работы в них почитал совершенною игрушкою, для препровождения праздного времени вымышленною. При том и мнимое равенство, честолюбию и гордости человека ласкающее, боле и боле в собрание меня привлекало: хотя на самое краткое время буду равным власти, иногда и судьбою нашею управляющей.

Содействовала к тому и лестная надежда, не могу ли чрез Братство достать в вельможах покровителей и друзей, могущих споспешествовать счастию моему. Но сие мечтание скоро исчезло, открыв и тщету упования, и ту истину, что вышедший из собрания вельможа... что я говорю вышедший?., в самом собрании есть токмо брат в воображении, а в существе вельможа. С таким предубеждением препроводил я многие годы в искании в ложах и света обетованного, и равенства мнимого: но ни того, ни другого никакой пользы не нашел, колико ни старался. Вам самим, любезные братья, известно, что для мыслящего человека, для человека, некоторые понятия в науке имеющего, все в ложах наших деяние кажется игрою невеликого разума, или по крайней мере мне казалось все игрою людей, желающих на счет вновь приемлемого забавляться, иногда непозволительно и неблагопристойно. Сего ради по долгом старании не приобрел я из тогдашних работ наших ни тени какого-либо учения, ни преподаяний нравственных, а видел токмо единые предметы неудобь постижимые, обряды странные, действия почти безрассудные; и слышал символы нерассудительные, катехизы, уму несоответствующие; повести, общему о мире повествованию прекословные; объяснения темные и здравому рассудку противные, которые или не хотевшими, или не знающими мастерами без всякого вкуса и сладкоречия преподавались. В таком бесплодном упражнении открылась мне токмо та истина, что ни я, ни начальники лож иного таинства не знают, как разве со степенным видом в открытой ложе шутить, и при торжественной вечери за трапезою несогласным воплем непонятные реветь песни и на счет ближнего хорошим упиваться вином, да начатое Минерве служение окончится празднеством Вакху.

Таковым предубеждением преисполненный, когда лета и чтение, дающие некоторые уму человеческому свет, стали и мне твердить, что удобь возможно с лучшим успехом и пользою употреблять свое время, отклонился я почти вовсе от собраний масонских. Но сердце, быв уже одним заблуждением заражено, пленилось другим, еще вреднейшим. Тако все молодые люди без руководства добрых и разумных учителей впадают почти в неисцеляемое заражение ума и сердца! Я, предположив себе предметом просвещения разума, стал искать его в чтении творцев, в славе тогда находящихся, и прилепился к сочинениям лестным и заманчивым, т.е. — признаться вам чистосердечно — прилепился к писателям безбожным, веру христианскую, сию истинную веру, не понимая ее таинств, в кощунство и Божественное Ветхого и Нового Завета писание в смех, глумление и в сумасбродные басни обращающим. Сим душепагубным чтением спознался я со всеми атеистами и деистами. Стихотворцы и басносплетатели стали моими учителями и проповедниками. Буланже, Даржанс, Вольтер, Руссо, Гельвеций и все словаря Бей лева, как французские и англицкие, так латинские, немецкие и итальянские лжезаконники, пленив сердце мое сладким красноречия ядом, пагубного ада горькую влияли в него отраву. Сие чтение так душу мою развратило, что и сам великий Невтон смешным мне казался, потому что принялся он толковать Откровение и Апокалипсис Иоанна Богослова — сочинение, по тогдашнему моему мнению и по нынешнему, быть может, многих людей нелепое и сумасшедшего творца якобы достойное. Сие зловредное чтение, говорю, совратило меня с пути истинного, самим естеством человеку указуемого, христианским воспитанием нам открываемого и некоторым темным и едва проницательным образом в запутанном масонском лабиринте являемого.

Тако заблуждается водимый собою слабый человеческий ум! Все благоприятно, все прелестно, все то полезно кажется ему, что телесным ласкает его чувствам. Ибо светильник, в душе его находящийся, затмен мраком плотского удручения, не допускающего возгореть ему; ибо дух его, отягченный игом бренной одежды, пребывает в темнице своей без действия и тщетно силится иногда ополчиться против обуревающих слабую его хижину стихий неприязненных, т.е. необузданных пороков; и часто сей несчастный узник, не могший прервать связующих его оков, страждет, отлученный от пресветлого своего источника. Но и при таких развращенных мыслях и рассуждениях, кажется, любезные братья, что благодать Божия не восхотела конечной моей погибели; не попустила она ни Вольтерову писанию, ни прочих, так называемых новых философов и энциклопедистов сочинениям вовсе преобратить мою душу проповеданиями их. Дерзнул я забыть и веру, в которой родился, и страх Божий, и учение, которое мне при воспитании в училищах преподаваемо было. Сего ради искал я и часто находил беседы с людьми учеными и просвещенными. Случались между ними и такие мужи, которые к тогдашнему, крайнему моему удивлению, самого Вольтера и его сообщников весьма малыми и премного заблуждающимися и почти ничего не знающими в любомудрии и мирознании учениками почитать осмеливались. А понеже как сии благорассуждающие и в науках знаменитые люди, так и презираемые ими Вольтер и ему сообразные, сколько мне известно было, находились в обществе свободных каменщиков, то и учинилось мне прекословие сие неудобьрешимою загадкою. Для чего, рассуждал я, толь великого разномыслия и великого, однако ж, учения люди вступили и пребывают в таком Ордене, которого упражнения с ученостью их весьма не сходны? И отчего сие происходит, что они столь сумасбродными деяниями занимаются, если посещают собрания?

Сие рассуждение завело меня в новое о масонстве размышление. Стал я думать, нет ли в нем чего-нибудь им, яко знающим, притягательного, а мне, яко невеже, сокровенного? Наполненный сею мыслию, предприял я паки посещать хотя не с большею пользою ложи. При том стал искать знакомства с людьми, состарившимися в масонстве и не пропускал почти ни единого из чужестранных братов, к нам приезжавших, с которым бы не разглагольствовал о таком странном таинстве, коим столь великое число разного состояния людей занимается и к которому видим прибегающих вельмож и простолюдинов, ученых и невежд, богопочитающих и атеистов, умных и простых, степенных и ветреных, кротких и сварливых, добродетельных и порочных? Какое чудное смешение, но в собраниях масонских почти неприметное и общественно единому молотка удару покорное! В сие самое колебаемых размышлений и исканий моих время счастие познакомило меня с некоторым, недолго в России бывшим путешественником, мужем пожилым, в науках школьных знающим, в таинственном нашем учении далеко прошедшим. Сей англичанин, сей целомудрый брат, дружба которого отторгла от глаз моих первую невежества завесу, объявил мне искренно, что он хотя не может, не будучи от старейших уполномочен, открыть мне существо, к которому устремляются подвиги масонские, но то уверительно сказать он может, «что масонство есть наука; что оно редко кому открывается; что Англия никогда и ничего на письме касательно оного не дает; что таинство сие хранится в Лондоне, в особой ложе, древнею называемой; что весьма малое число братьев, знающих сию ложу; что наконец весьма трудно узнать и войти в сию ложу, а тем труднее в таинство ее посвященну».

В утверждение сей истины представил он мне, что общество наше не могло бы ни столь долго существовать, ни толь великого числа знаменитых мужей в себе иметь, ниже народным противустояв мнениям, если б не было ничего особливо полезного, блаженцого и притягательного в преподаваемых в нем учениях. По сем в частных со мною беседах старался он, поелику дозволялось ему, указывать мне путь, по которому желающий постигать таинства наши шествовать долженствует. Много бы мог я им воспользоваться, но скорый отъезд его лишил меня надежды быть учеником его. Однако же сила разглагольствий его столь во мне подействовала, что, отвергнув я всякое о тщете и нелепости масонства предрассуждение, вознамерился с постоянною твердостью стараться, чего бы то мне ни стоило, открыть сию во мраке прекословия кроющуюся неизвестность. Между тем избрание многих российских братов и утверждение оного матерью нашею «Великою Аглицкою вселенскою» (sic) ложею, учинив меня провинциальным всего Российского масонского общества Великим мастером, принудило еще вяще напрягать все возможные силы к разрешению сего таинственного узла и умствования. Чистосердечность моя не дозволяла мне водить братию мою путем, мне самому неизвестным. А сего ради и начал я с отменным тщанием и с превеликою потерею денег собирать все, что по разным местам Европы касательно до масонства учреждено и преподаваемо. Но при всем старании моем открылась мне только та истина, которую в осторожность всем братьям и предлагаю, что за деньги масонская истина не продается и не покупается ни под каким видом. И понеже она не пишется, то следовательно ни за пергаменты, ни за тетради, ни за труды писцов и за приложение великих печатей ничего не платится.

Итак, хотя за безумно истраченные мои деньги собрал я громады писаний, громады начертаний или планов, громады так называемых высших степеней и обрядов, но из всех совокупно и часто сих громад не мог я ни вероятного, ни удовлетворительного ничего почерпнуть, а единственно увидел токмо в них разные человеческие умствования, иные острые и разумные, другие нелепые и весьма глупые. Увидал из них разные ума человеческого заблуждения и вместо света мрак, витийственным бредом предлагаемый. И паче всего увидел корысть и сребролюбие, покровенное веделением лож и принятий многочинных и многостоящих, из которых за взятое у приемлемого существенное золото обещается ему в награду способ к изобретению мечтательного злата. Узнав подробно все обманы, не мог я приступить к преподаванию высших степеней, и доныне еще никто от меня ниже четвертой степени не восприял, тем паче что к действительному учению нашему токмо первых трех довлеет. Аглицкая великая ложа где и как сохраняет свои таинства, того, как выше объявлено, ни обществу нашему, ни самим зависящим от нее и в самом Лондоне находящимся неизвестно. Следовательно, надлежит весьма достойным учинитися и к тому приобрести еще друга, чрез которого бы удобь возможно было достигнуть до хранилища. Она раздает одни токмо на постановление лож грамоты, повеления работать в первых трех Иоанновских степенях, да и на сии работы письменно ничего не сообщает, хотя при том и не воспрещает работы высших степеней, какие кто из мастеров восприять заблагорассудит.

Ведает она, что первые три степени суть совершенное содержание всего целого учения нашего, а сего точно ради письменно не только их не дает, но и писать и вырезывать, инако как токмо для действия мелом обрисовать, запрещает законами, которые, купно с постановительными грамотами в книге «Институции и иносказательная масонская повесть» всем зависящим от нее великим или провинциальным ложам сообщает. Сия книга преложена на французский и немецкий языки, и если кто со вниманием читал оную, то уповаю я, что он равное со мною открыл себе таинство, т.е. что масонство по древности своей, по прехождению его от народа в народ, должно заключать в себе нечто превосходное и полезное для рода человеческого. Но что сие нечто, то в ней неудобь понятно без ключа. Сверх сего показует сия книга то, что все системы, все высшие степени суть выродки и уроды, незнающими прямого существа из нее по большей части произведенные. В таковом был я, любезные братья, расположении, когда познакомился и в искреннее вступил дружество с собратом NN, которого имя скрываю в удовлетворение желания его.

Сей препочтенный брат, посвященный (initie) в истинные масоны, беседуя часто о обществе нашем со мною и познав усердное мое домогательство и прямую ревность, решился наконец не только постановить меня на путь истинный, но и доставить мне посвящение; а получив чрез некоторое время от старшин дозволение, начал просвещать меня, во-первых, объявлением, «что масонство есть древнейшая таинственная наука, святою премудростию называемая; что она все прочие науки и художества в себе содержит, как в ветхом нашем, Аглицком катехизисе, Локком изданном, сказано, что она ради некоторых неудобь сказуемых народу важностей темными гиероглифами, иносказаниями и символами закрытая от начала веков существует, никогда в забвение не придет, ниже изменению, а тем меньше конечному истреблению подвергнется; что она та самая премудрость, которая от начала мира у патриархов и от них преданная, в тайне священной хранилась в храмах халдейских, египетских, персидских, финикийских, иудейских, греческих и римских и во всех мистериях или посвящениях эллинских; в училищах Соломоновых, Елейском, Синайском, Иоанновом, в пустыне и в Иерусалиме, новою благодатию в откровении Спасителя преподавалась; и что она же в ложах или училищах Фалеевом, Пифагоровом, Платоновом и у любомудрцев индейских, китайских, арабских, друидских и у прочих науками славящихся народов пребывала, о чем в  последующих беседах повествованием об ней точно предложится».

По сем дал он предначертание, по которому долженствовал я начинать мое учение. При толь избыточественном содержания таинств наших объявлении, получил я с некоторыми наставлениями полномочие, как к постановлению капитула, так и к основательному иносказательного в нем учению. Признаюсь, любезные братья, что тогда я познал все мое невежёство и удостоверился совершенно, что тщетно препровождал я время свое и в школах и чтении, ибо из всех прежде употребленных трудов моих ничего боле в пользу мне не осталось, как токмо малое арифметики и геометрии познание. Сего ради, по данному мне предначертанию, начал я учение мое чтением повествования о происхождении нашей науки от самого древа сего корени, и как оно ветвии свои по всему распространила земному шару. При сем начальном в книге Институции чтении, учитель мой присутствуя, объяснил мне ее иносказания. А когда уже точно вразумился я, коим образом преходя по многим странам, божественное древо осталось насажденное в Англии и Шотландии, и для чего старшины наши, о коих впредь объяснится, обладателями оного почитаются, тогда, продолжая учение мое, подобало мне читать такие книги, которые прежде, яко бестолковые, презираемы мною были.

Я не токмо со вниманием и с примечаниями читал объявленные в предисловии ко всеобщему мира сего англицким ученым собранием изданному повествованию, разные всех древних и новых любомудрцев о мироздании системы и мнения, но и принял труд преложить оные на собственный свой язык, единственно для того, чтоб извлекаемый из их странных иносказаний истинный смысл тем удобнее мог впечатлеться в понятие и разумение мое. Между тем целые пять лет, яко время товарищем нашим на учение предписанное, препроводил под даваемыми мне наставлениями в неусыпном чтении Божественного писания. Ветхий и Новый завет были и еще суть приятнейшие мои учители. Отцы церковные, яко то: Ориген, Евсений, Иустин, Кирилл Александрийский, Григорий Назианзин, Василий Великий, Иоанн Златоуст, Иоанн Дамаскин, преподобный Макарий и прочие обще с церковною Флориевою повестию стали толкователи невразумлению моему. Пифагор, Анаксагор, Сократ, Эпиктет, Платон, Ермий Трисмегист и сам Орфей, Гомер и Зороастр с помощию Геродота, Диодора Сикилийского, Плутарха, Цицерона, Плиния и многих сим подобных влияли в душу мою новые и спасительные размышления. Я не просто, любезные братья, исчислил сих творцов и писания, но да и вы с прилежанием их читаете, ибо в них обрящете все, что к приобретению успехов в учении нашем потребно.

Блажен, кто в подлинниках читать их может! Коль великое получает он в трудах своих облегчение! Но остановится он известными нам сколь темными, столь неверными преложениями, особливо с еврейского и греческого языков: ему они всю точность смысла и красоту слога, от нас в переводах утраченные, живо изобразят и представят. Я по незнанию моему сих полезных языков испытал над самим собою, коль великое затруднение от сего происходит, и, конечно, б сего несчастия моего ради, шествуя и самым вернейшим путем, не достигнул и до воззрения на отдаленное храма премудрости здание, если б благоволящему о мне Всевышнему Архитекту не соизволилося даровать мне еще другого просвещеннейшего учителя и друга совершенного, а что паче от смертного одра меня воздвигшего. Сей предпочтенный брат... я нежности его ради, именем не называю, но кто знающий меня не знает в науке нашей, в науке врачебной совершенного, в знании языка еврейского и кабалы превосходного, в теософии, в физике и химии глубокого, в нравственном обхождении приятного?.. Сей предпочтеннейший, говорю, брат преподал мне многое или, паче сказать, и ныне продолжает преподавать все, что к разумению таинственного смысла и речений инозначущих, чем Моисеевы и пророков писания преисполнены, нужно, потребно и необходимо.

Сим способом, любезные братья, открылся мне несколько тот свет, который при начальном в Орден наш вступлении освобожденным от церевязки очам нашим показуется. Сим способом преодолел я распростертую пред нами тьму гиероглифов, символов, иносказаний и обрядов, в ложах наших зримых и употребляемых, проразуме л предания египетские, писания творцев Des erreurs et de la verite, Tableaux natures Велинга, Роберта Флуктиба, Елиас артиста в его истине и заблуждениях, и прочих, таинственными называемых. Сим способом объяснились мне многие притчи и слова, Спасителем нашим Иисусом Христом реченные; открылось несумненное слова или первенца Сына Божия воплощение; его к нам пришествие, страдание и смерть; его живоносного креста таинство; его воскресение от мертвых и вознесение на небеса. Труба Иоанна-евангелиста, глас вопиющего в пустыне Иоанна и вещания апостолов, благовествующих мир и новую благодать человеку, не тщетным уже сказанием, но совершенною к совершенному благу нашему верою, ум, сердце и душу пленив, святым почитанием преисполнили. Словом, посредством объявленных пособий и чрез них откровенным светом, который и во тьме, как говорит Богослов, светится, постиг я несколько царственную науку нашу, которая того ради царственною у нас называется, что она есть премудрость в царе и господине всей вселенной существует, как она сама о себе в сотруднике нашем Соломоне вещает: «Я с ним от самой вечности была», и тамо ж: «Внемлите, я царственное глаголю», и еще «Глаголь! мои царственные суть». Признался я, что несколько постиг; истинно реку, ибо глубину ее познати никому почти из смертных не возможно.

Счастлив тот, кто хотя столько ее познает, сколько к~спокойству духа его потребно. Из всего вышеобъявленного позналося вам, любезные братья, мое чистосердечное, как о себе самом, так и о малом учении моем признание. Вы можете теперь по собственному благоразумию вашему заключить, не напрасно ли употребится время ваше на внимание разглагольствий моих и достоин ли я доверенности вашей? А паче достаточно ли будет знание мое удовлетворению желания вашего на учение устремленного? Еще увещеваю тех, кои или светским учением заражены или житейским обхождением заняты, или приобретением высших в Ордене нашем степеней, почестей и власти ласкаются, что лучше не вступать им в претрудное упражнение наше, в котором на место веселий — неусыпная прилежность и бдение; на место приятных Вольтеровых сочинений — темная иногда глава из Исайи пророка занимают время, и на место горделивой почести и власти — часто кротость, уничижение, повиновение и смирение встречаются.

Но хотя, любезные братья, многотрудное учение наше вначале едва удобным кажется, и хотя путь, по нем же пойдем, бодущим устлан тернием, однако тем приятнее последствие; ибо чем дале простремся, тем боле ощутим награду, узрев чрез то, что, прожив честно и спокойно в мире сем, можем твердо надеяться, что при конце дней наших приближение страшной смерти нимало духа нашего не востревожит, а паче обрадует напоминанием живоносного со креста Спасите лева слова: «Днесь будеши со мною в раю».

Latest Month

March 2018
S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner