?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Р.В. Иванов-Разумник. История русской общественной мысли. В преддверии XIX века (Эпоха литературного мещанства)

До середины XVIII века в России не было интеллигенции как преемственной группы внесословного и внеклассового состава, не было и активной преемственной борьбы за определенные идеалы и против определенной системы: были отдельные «интеллигенты» своего времени, была стихийная народная борьба с насилием (будь то польское нашествие или петровская реформа), но не было интеллигенции. Типичный русский анархист Федосий Косой, типичный русский «либерал» XVI века Курбский, Котошихин, Хворостинин, бояре Салтыковы («польская партия»), Посошков, Татищев — все они были отдельными, одинокими «интеллигентами»; но как ласточка одна не делает весны, так и отдельный интеллигент не создает группы интеллигенции.



Петровская революция сильно расшатала сословные перегородки и хотя выдвинула на сцену новый исторический класс — шляхетство, но в то же время дала первый толчок к образованию внесословной и внеклассовой интеллигенции. Дворянство помимо своей воли принуждено было войти в жизнь Европы: и как ни поверхностна часто бывала прививка европейского просвещения, но число отдельных «интеллигентов» начиная с петровской эпохи измеряется уже не единицами, а десятками и сотнями. Это еще не группа, связанная преемственно развивающейся идеей, а просто отдельные представители интеллигенции in statu nascendi...

Достаточно было трем — четырем «интеллигентам» сплотиться вокруг идеи самоосвобождения личности и проводить эту идею в сфере социальной и политической, чтобы образовать группу интеллигенции, которая начиная с этих пор продолжает свое преемственное развитие. Это случилось в середине XVIII века и проявилось в только что возникавшей тогда русской литературе... ...«Петр Россам дал тела, Екатерина — душу» — это несомненная истина с хронологической точки зрения: действительно, с екатерининской эпохи начинается в России рост общественного самосознания, которое составляет «душу живу» каждого народа; с екатерининской эпохи начинается поэтому история русской литературы по содержанию, так же как с Петра и Ломоносова история эта начиналась по форме. Насколько во всем этом велика заслуга самой Екатерины — вопрос, на который, с нашей точки зрения, не может быть двух ответов: роль личности в истории мы вообще не признаем настолько существенной, чтобы объяснить ею начало возникновения новой и значительной эпохи. Особенно это относится к области государственной и общественной жизни; что же касается самой литературы, то в этой области значение Екатерины слишком малозначительно. Несмотря на это, нельзя не отметить появления знаменитого «Наказа» (1765 — 1767) — попытки Екатерины одухотворить и обработать сырой материал, доставшийся ей в наследство от Петра.

Для нас второстепенное значение имеет тот факт, что «Наказ» — произведение не оригинальное, заимствованное, а также и то, что он никогда не был проведен в жизнь вследствие реакционного цоворота мыслей самой императрицы; для нас это произведение интересно как первое официальное провозглашение прав человека; хотя в нем мы имеем дело не с реальной личностью, а с абстрактным человеком, но это было уделом всех русских общественников XVIII века, и не только их одних, а и большинства мыслителей и общественных деятелей того времени: даже во Франции Великая французская революция 1789 года положила в основание интересы абстрактного человека, а не реальной личности. Везде мы имеем дело с тем общим математическим интегралом, который носит название Человека и который фиксировал свое существование в Декларации прав Человека и Гражданина (Declaration des droits de l’Homme — непременно с большой буквы)...

...Общественное сознание проявилось не в «Наказе», но в одном литературном событии, одновременном ему: мы говорим о зарождении русской журналистики и выступлении на историческую сцену ряда общественных деятелей и работников с Новиковым во главе и с Радищевым в виде эпилога. Вот к этому эпизоду середины восемнадцатого века и относится факт зарождения и начала концентрации русской интеллигенции как проявительницы общественного самосознания. Интеллигенция эта была внесословной и эта бессословность осталась навсегда наиболее типичным признаком группы, объединяемой под понятием интеллигенции. Это не противоречит тому, что в разные эпохи интеллигенция заключала в себе то или иное сословное большинство; так, к эпохе «Наказа» окончательно сформировалось дворянство, прониклось сознанием своих прав и, в лучшей своей части, стало сознавать и свои внесословные обязанности.

Иначе говоря, интересы этой интеллигенции никогда не были сословными; если даже интеллигенция и была более или менее сословной (до середины XIX века большинство ее составляло дворянство), то зато она никогда не была классовой — например, «землевладельческой» — так как классовые интересы (для помещиков-дворян — землевладельческие) оставлялись за бортом интеллигенции. В этом была и есть ее слабость, но в этом также и источник ее неиссякающей силы. Как бы то ни было, но сословное большинство интеллигенции не внесло в нее сословных и классовых интересов: права человека стали основой работы этой интеллигенции... На первый план вполне естественно были выдвинуты интересы абстрактного человека. Началась политическая борьба, неизбежно иимевшая в своей основе требования социальной реформы...

...Общественное течение русской интеллигенции ярче и резче всего проявилось в одной из наиболее замечательных книг XVIII века, в «Путешествии из Петербурга в Москву» Радищева (1790). Книга эта явилась только логическим развитием и продолжением того, что когда-то высказывал Новиков в «Трутне»... «Человек родится в мире равен во всем другому. Все одинаковые имеем члены, все имеем разум и волю»... «Все равны от чрева материя в природной свободе, равны должны быть и в ограничении оной»... «Опомнитесь, заблудшие, смягчитеся, жестокосердные, разрушьте оковы братии вашей, отверзите темницу неволи и дайте подобным вам вкусити сладости общежития, к нему же всещедрым уготованы, яко же и вы. Они благодетельными лучами солнца равно с вами наслаждаются, одинаковые с вами у них члены и чувства, и право в употреблении оных должно быть одинаково»... («Путешествие», гл.Х и XV). Такими словами в преддверии XIX века был высказан (хотя и не впервые) принцип естественного права...

...Для Радищева «человек» есть некоторый собирательный тип, с которым он оперирует, как с математическим понятием. Можно сказать, что для него реальная личность не существует или по крайней мере не существенна: прежде всего его интересует Человек, которого он любит писать с большой буквы. В то время как для индивидуалиста личность есть нечто глубоко реальное, вполне конкретное, субъективное, безусловно неделимое, individuum , для общественника человек есть фикция, абстракция, сумма бесконечно многих слагаемых; для индивидуалиста личность есть некоторый дифференциал, быть может, нечто и бесконечно малое (индивидуалист может признавать роль личности в истории весьма близкой к нулю, хотя заметим в скобках, дифференциал может и не быть бесконечно малым), но во всяком случае личность для индивидуалиста есть нечто не суммарное, нечто самодовлеющее, целое, в то время как для общественника человек есть некоторый интеграл, сумма бесконечного числа бесконечно малых элементов — личностей.

...Первая ласточка не делает весны, но предвозвещает ее, хотя и может замерзнуть сама от вьюг и морозов. Радищев погиб, но указал дорогу многим; преемственная связь в группе русской интеллигенции с тех пор не прекращалась... Работа этой интеллигенции в преддверии XIX века... заключалась в борьбе за права абстрактного человека... Это течение мало интересовалось реальной личностью и признавало человека за некоторый интеграл; благо общества, благо миллионов, «величайшее блаженство величайшего числа людей» — вот что было их идеалом. Они были первыми «кающимися дворянами», они первые мучительно почувствовали страдания народа и задолго до Герцена и Тургенева дали Ганнибалову клятву его освобождения. Заслуги их никогда не забудутся, а потому не для осуждения их мы подчеркиваем еще раз, что наша интеллигенция ХVIII века, занимаясь абстрактным человеком, чаще всего не обращала внимания на реальную личность.

Параллельно с течением общественным шло другое течение, пренебрегавшее человеком и благом народа, не заботившееся о миллионах рабов, не терзавшееся проклятыми социальными вопросами, но мирно процветавшее в грубоватом эпикуреизме; это течение, главным представителем которого был Державин, обращало все свое внимание на реальную личность, на индивидуальность. Здесь мы видим зачатки индивидуализма, правда однобокого, наивного, детского, но все же здесь именно лежит первое зерно положительного отношения к реальной личности, к определенной и живой индивидуальности. На сером фоне сплошного литературного мещанства XVIII века эти два течения выделяются красными нитями.

Антимещанство Новикова и Радищева было направлено против мещанства жизни; Державин являлся протестом литературному мещанству. До Державина поэзия была «способностью выражаться мерной речью или стихами и созвучиями или рифмами, в украшенных картинами и описаниями сочинениях, коих обыкновенная речь не допускает»; так определяли в XVIII веке поэзию. Державин первый приблизил поэзию к жизни; он первый вместо надутых высокопарных псевдоклассических од стал писать «в забавном русском слоге» и первый придал своим произведениям жизненное содержание проведением в них двух основных идей, характеризующих всю его поэзию. Конечно, эти произведения не составляют даже четверти его литературного багажа: все остальное написано в мертвом, мещанском, ложно-классическом стиле; но как в одах Ломоносова прорывались искорки поэзии, а значит и жизни, там, где ему приходилось касаться любезных его сердцу вопросов о «божественных науках» и «возлюбленной тишине», так и у Державина жизнь и поэзия присутствуют там, где он затрогивает вопрос о личности. Конечно, это еще не вопрос об отношении личности к обществу — до такого вопроса далеко не дорос Державин со своим примитивным эпикуреизмом; личность интересует поэта главным образом как объект для противопоставления понятий жизни и смерти в единичном, индивидуальном случае. Жизнь и смерть реальной личности, особенно в моменте их столкновения, составили то содержание, которым Державин одухотворил поэзию XVIII века.

...Восемнадцатый век — лучшее и наиболее ясное предисловие ко всей русской жизни и литературе XIX века. Индивидуалистическое и общественное течения, переплетавшиеся, боровшиеся и сливавшиеся на всем протяжении последнего века, проявились уже в восемнадцатом столетии. Знамя Радищева — абстрактный человек, Державина — реальная личность; синтез этих начал — вот задача, поставленная на разрешение грядущим поколениям русской интеллигенции. Уже в XVIII веке была первая попытка разрешения рокового вопроса. Мы говорим про масонство.

Масонство — первая попытка синтеза реальной личности и абстрактного человека; по крайней мере таким оно было на русской почве. В различных группах русского масонства на первый план выдвигалась то личность, то человек, то вопросы личной морали, то общественные проблемы. В так называемой «елагинской системе» русского масонства главное внимание было обращено на мистическую, символистическую и обрядовую стороны; система эта совершенно устраняла не только всякие политические вопросы и задачи... но даже и общественную деятельность; весь круг деятельности членов елагинского масонства ограничивался попытками личного нравственного развития. Но эта группа масонства была немногочисленна; главную роль в русском масонстве сыграли московские мартинисты. Они также совершенно исключили политические вопросы, но в то же время не обращали большого внимания на внешнюю, обрядовую сторону масонства; деятельность этих московских розенкрейцеров была направлена на две цели: первая была общественно-просветительная, вторая касалась личной морали, причем обе эти цели были тесно связаны между собой. В этом и заключалась попытка синтеза между индивидуализмом и общественностью. Основная задача масонства — самосовершенствование реальной личности; это несомненно черта индивидуалистическая, если она не положена во главу угла и не становится самодовлеющей целью; тогда самосовершенствование становится узостью, плоскостью и признаком самодовольного мещанства...

У московских розенкрейцеров XVIII века самосовершенствование никогда не было искусством для искусства; оно было тесно связано с общественно-просветительными задачами и целями. Достаточной причиной этого служило уже и то, что во главе этой группы масонства стоял Новиков. Он, вместе со Шварцем, основал (в 1779 году) знаменитое «Дружеское ученое общество», а позднее (в 1784 году) и «Типографическую компанию», занявшуюся изданием просветительных книг и их возможно широким распространением. В этом соединении самосовершенствования с общественной работой мы видим первую — хотя и не формулированную — теоретическую попытку синтеза индивидуализма с общественностью, реальной личности с абстрактным человеком. Ровно сто лет спустя попытку буквально такого же синтеза мы увидим у Л.Толстого, признавшего, основой всего самосовершенствование и в то же время обратившего особенное внимание на общественно-просветительную деятельность (учреждение книгоиздательства «Посредник»).

Разница главным образом в том, что просветительная деятельность Л. Толстого была направлена главным образом на народ, на крестьянство, на «миллионы грамотных», которые, как «голодные галчата», ждут пищи, хлеба духовного; деятельность масонов была направлена на образование (в прямом и переносном смысле) русской интеллигенции из среднего дворянства и высшего мещанства. Конечно, их попытка синтеза не удалась, ибо была простым механическим соединением понятий личности и человека; но ведь и нет ничего удивительного в том, что им не удалось решение вопроса, до сих пор остающегося открытым.

Дальнейшие судьбы русского масонства нам малоинтересны. Как известно, московские мартинисты возбудили против себя подозрения Екатерины II; сперва она пыталась высмеять внешние формы масонства в целом ряде комедий и памфлетов, например «Обманщик», «Обольщенный», «Шаман Сибирский», «Тайна противонелепого общества»; после 1789 года были приняты более крутые меры. В 1790 году, по прочтении книги Радищева, Екатерина говорит про него: «Тут рассеяние французской заразы, отвращение от начальства, автор — мартинист»; в другом месте: «Автор едва ли не мартинист или чего подобное». Немедленно производится разгром «Типографической компании», а Новиков (в 1792 году) заточается на 15 лет в Шлиссельбургскую крепость, по предположению Карамзина, за то, что в 1787 году он организовал бесплатную раздачу хлеба голодающим, а прежде всего несомненно за то, что он стоял во главе русского масонства.

Масонство никогда не оправилось от этого погрома, хотя Новиков и был освобожден в 1796 году; но с этих пор общественно-просветительное масонство все более и более стало приближаться к елагинскому толку; в лучшем случае оно проявляло общественный индифферентизм, в худшем — впадало в обскурантизм; в первом десятилетии XIX века масоны занимались писанием доносов даже на Карамзина! И мы говорили только о московском розенкрейцерстве XVIII века, указывая, что в нем можно видеть первую попытку синтеза реальной личности и абстрактного человека.

Итак, в XVIII веке мы уже имеем постановку той проблемы, над решением которой истратила так много сил интеллигенция XIX века. Проблема о личности и обществе родилась одновременно с появлением русской интеллигенции, и сразу, с самого начала, определились те три основных течения, которые только и могут возникнуть при решении этой проблемы. Первое — общественность, выставление на первый план «человека»; если течение это в то же время совершенно игнорирует «личность», то оно становится антииндивидуализмом. Второе — индивидуализм, выставление на первый план «личности»; если течение это в то же время совершенно игнорирует «человека», то оно становится ультраиндивидуализмом. Третье, наконец, — синтез индивидуализма и общественности; в зависимости от того, что превалирует в этом синтезе, человек или личность, он может носить индивидуалистический или антииндивидуалистический характер. Все это можно проследить и на явлениях русской жизни и литературы XVIII века. В наивном эпикуреизме Державина мы видим зародыш ультраиндивидуализма; в сатирических листках и в произведениях Новикова, Фонвизина, Радищева, Пнина — начало общественного течения; в масонстве московских розенкрейцеров — первую попытку синтеза, попытку, принимавшую все более и более индивидуалистический характер, растворившуюся в ультраиндивидуализме самосовершенствования, а потому и впавшую в окончательное мещанство... В этих основных течениях XVIII века лежат все зерна литературного и общественного развития следующего столетия, так что в преддверии XIX века мы знакомимся со схемой дальнейшей эволюции русской мысли и направления русской интеллигенции: «как солнце в малой капле вод», здесь отразилось все будущее русской жизни и литературы.

Latest Month

March 2018
S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner