?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Досточтимые мастера и дорогие братья! Я избрал темой доклада обрядовую сторону жизни нашего Братства. Тема спокойная и на первый взгляд мирная, так как в свое время досточтимой ложей уже произошло преодоление господствовавшего раньше отрицательного или небрежного отношения к ритуалам  большинства членов ложи и ее руководителей. Процесс естественный. Каждый старый масон, старый не годами, а стажем, кроме тех очень немногих, которые, войдя в Братство профанами, не пожелали стать каменщиками, каждый подлинный вольный каменщик подтвердит, что уважение и привязанность к ритуалам Братства растут соответственно годам в нем пребывания. С Запада приходит скептик, посмеивающийся над словами и жестами, к Востоку приходит брат, понимающий их глубокий смысл и значение. И это не простая к ним привычка: это развивающееся сознание, что без своеобразной нашей ритуальной жизни мы охолостили бы поэтическое творчество мысли и забыли бы о своеобразии духовной силы символического масонства и его исключительной роли в умственном и нравственном развитии человечества.



Но вы достаточно знаете меня, братья, чтобы догадаться, что эту мирную и спокойную тему я постараюсь заострить и по возможности обратить в боевую. Для этого есть много причин; из них главная та, что мировое масонство переживает тяжкие годины. В связи со страшной политической проказой, покрывшей профанский мир язвами диктатуры, фашизма, фальшивого коммунизма, человеконенавистничества, войн, безмерной индивидуальной подлости и беспредельной общественной расхлябанности, в связи с ростом величайшего зла — государственного насилия, и отдаленной ужасной перспективой создания охранно-политического объединения государств, которое окончательно раздавит и додушит человеческую личность, — в связи с этой действительностью и этими угрозами Братство духовно свободных людей пододвигается к краю пропасти и круг его строительной работы сжимается. Его давно нет в шестой части света — в России, оно разогнано в стране торжества арийских выродков — Германии и в соседней с нею Австрии, оно скисло и опрокинуто римским Пульчинелло, скошено кривой турецкой саблей, под угрозой в стране пиринейских иезуитов и подточено внутренней болезнью в стране нашего Востока. Оно внешне благоденствует только там, где духовно обнищало уже давно — в Англии и странах северных, обративших масонство в церковь, да в Америке, обратившей его в клуб отдыха деловых людей, в ритуальное баловство бизнесменов.

В истории нет ничего нового, и такие времена были. Напрасно думать, что масонские организации всегда оказывались победителями и возрождались; иногда они гибли окончательно или надолго, чему пример масонство русское, иногда растлевались пороком внутреннего уродства, чему пример «Великий Восток» Франции, к которому мы случайно принадлежим. Не погибала, действительно, только идея Братства вольных каменщиков, изумительный и грандиозный светлый духовный экран, по которому даже такое политическое бедствие, как фашизм, проползает малозаметной ядовитой коричневой мошкой. Не сдается в мире только творческая мысль посвященных, а люди и их организации сдаются и гибнут, часто сами о том не подозревая. Перед такой реальной опасностью вольный каменщик, дорожащий здоровьем и чистотою братского объединения, спокойным оставаться не может, и в известный момент не может не помнить, что среди клейнодов масонского xpaмa есть не только строительные орудия, но и мечи как наследие рыцарства. Этот меч он берет в руки не для того, чтобы выйти с ним на улицу, где сражаются пулеметами, а чтобы отражать и наносить удары внутри ложи, где борются символами. Можно быть, и нельзя не быть, противником экстериоризации масонства и должно презирать нападки на него извне, из профанного мира, но внутри наших лож профанство должно изживаться.

Я делаю такое решительное предисловие для того, чтобы меня не сочли за слишком мирного защитника побрякушек, какими являются ритуалы, символы, клейноды, словечки и традиции Братства для всех тех, кто не хочет и не может понять их подлинного смысла и значения в жизни нашего объединения. Есть смысл убеждать колеблющихся и пытаться вместе с ними проникнуться поэзией масонского творчества, но нет никакого смысла тыкать картонным мечом в броню упорных рационалистов с залитыми воском ушами, не считающих непоследовательным надевать запоны, делать жесты и бормотать слова, над которыми они смеются и до которых им нет никакого дела. Мы, масоны, привыкли уважать чужие взгляды и быть терпимыми к искренним, пусть чуждым нам убеждениям; не в наших правилах подвергать остракизму даже за самую резкую противоположность взглядам, которые нам кажутся единственно возможными; но неприятно двоедушие, и необъяснимо, как люди, отрицающие основы символического масонства, могут оставаться в среде неуважаемых ими чудаков и изображать в нашей мистерии роль криво улыбающейся улицы.

Говоря о ритуале, братья, я буду разуметь под ним все множество поэтических, религиозных и философских условностей, допускаемых нашим Братством, внешних обрядностей, которыми оно отличается от других общественных организаций: жесты, символы, слова, сопутствующие им легенды и толкования. Но прежде позвольте вам напомнить, что не существует общественных организаций, в которых совсем не было бы ритуала, и не только организаций, но и простых отношений, личных, семейных, общественных, государственных. Обычен пример: простая встреча двух лиц на улице сопровождается ритуалом: поднятие шляпы, наклон головы, рукопожатье. В жизни семейной ритуал часто играет роль очень большую, и притом ритуал тайный, строго охраняемый от «профанов»: великое множество условных выражений и словечек, интимных, непонятных и украшающих любовные отношения семейные связи. Обычно эти словечки и эти жесты имеют целью напомнить о чем-нибудь, для интимной жизни примечательном, то есть носят оттенок, так сказать, исторического воспоминания, своеобразной легенды, полного смысла символа. В жизни группы, кружка, общества ритуал занимает всегда много места, прежде всего упорядочивая внешние отношения: эстрада для правления, для докладчика, председательский звонок, порядок следования ораторов, магическое значение выражений «кворум», «пленум», слово к порядку дня; жесты — как поднятие руки просящим слова, вставание для того, чтобы «почтить память».

В организациях государственных — как суд, парламент, армия, — ритуал занимает огромную, часто преувеличенную роль, особенно в странах, вообще склонных к искусственной охране традиций: сложнейшие ритуалы быта придворного, ритуал парламентский (в особенности в Англии), ритуал судебный (парики, тоги, присяга, весь ход заседаний), доведенный часто до абсурда ритуал военный (парады, отдание чести, пароли, салюты, особый язык рапортов, чиновного обращения и слов команды, внешняя условность, доведенная почти до невозможности простых человеческих отношений). В жизни гражданской ритуальные праздники, знамена, национальные и торговые флаги, шествия, возгласы, жесты, могилы «неизвестных солдат », этот лицемернейший из символов милитаризма, неизбежное и необходимое, перемешанное с мусором. Не приходится говорить о быте религиозно-церковном, где ритуалом иногда подменяется самая религиозность. О символах и ритуале профессиональных групп нечего и говорить: мы сами пользуемся ритуалами строительных цехов.

Весь этот ритуал мы исполняем, почти не замечая. И это понятно, потому что ритуал, символика, театральная обрядность суть насущные и благородные потребности человеческого духа и, вероятно, не только человеческого. В жизни животных, рыб, птиц, насекомых мы также наблюдаем ритуалы — любовные битвы северных изюбров, тяга вальдшнепов, тетеревиный ток, ритуальные танцы обезьян, каменных петушков, тушканчиков, мышей, комаров, концерты лягушек, цикад, кобылок, чередующееся пение петухов, сложнейший ритуал собачьей общественности, искалеченной и спутанной вмешательством человека с рабовладельческой цепочкой. Те, кому приходилось жить в близком соприкосновении с живой, не окончательно опоганенной человеком природой, знают, что нет живого существа, которому в той или иной степени не был бы свойствен ритуал, и не только в любовный период, как думали раньше, а и во всех проявлениях их семейной и общественной жизни. Как ни ничтожны данные, добытые естествознанием, как ни спутаны наши понятия о духовной жизни живых существ, гордо называемых нами «меньшой братией», как ни сбила нас с путей познания остроумная, но не гибкая и в основе своей до изумительности тусклая и профанская теория Дарвина, пытающаяся все объяснить «естественным отбором», все же и сейчас сколько-нибудь образованный в этой области человек не может не признавать за обрядностью существ живого мира, а вероятно и мира растений, своего рода мистической основы, и не может не считать их способными к интуиции посвященных и соборному мифотворчеству.

По-видимому, с уверенностью можно утверждать, что их духовная жизнь и их культура во многих отношениях выше нашей, хотя бы уже потому, что только у немногих, умственно омертвелых или интуитивно ограниченных видов сохраняются, как у нас, при огромном развитии прогресса техники (пчелы, муравьи), низкие инстинкты войн, социального неравенства, губительных и ужасных принципов государственности, права и других видов насилия. У громадного большинства это заменено такими высокими формами общественного сожития и соборного строительства, о каких мы не можем и мечтать и какие вообще немыслимы без участия творческой посвященности. Миллиарды лет, прожитые землей, по-видимому, без благосклонного участия человека, свидетельствуют о том, что мы имеем все основания не быть слишком самоуверенными и не считать себя носителями высшей духовной культуры.

Во всяком случае наше Братство считается с указанной чертой и человеческого духа — со склонностью к явным и тайным ритуалам — и придает ей большое значение. Но оно идет и дальше: оно думает, что символы, приведенные в известную историческую и философскую систему, не препятствующую им вечно развиваться и обновляться в свободном толковании, способствуют облегчению работы мысли и ее последовательному развитию. Свои мифы, ритуалы и символы оно выстраивает и располагает таким образом, чтобы они напоминали поэзией и мистикой своих образов об истории развития человеческой мысли, ее борьбы за независимость, ее постепенного углубления; в символах оно выражает и современный этап ее развития, шкалу ее сегодняшних нравственных заповедей, обязательных не как догма, а лишь как преходящая истина. Чуждаясь догм и даже тени догм (в этом величие и красота масонской идеи), оно оставляет за членом Братства право разнообразных оттенков толкования символов, чтобы творчество его личности развивалось беспрепятственно в раскрытии их идейного содержания, в установлении связи между миром обыденным и миром потусторонним, доступным лишь посвященному.

Ритуалы масонства не мертвы. То есть не мертвы для тех, кто может и склонен оживлять их слова и движения идейным содержанием, а не смотрит на них лишь как на привившийся обычай. И они всегда переживают влияние равнодействующих сил: силы сдерживающей и традиционной, препятствующей случайным и непродуманным до конца уклонам, и силы творческой, развивающей и обновляющей форму и наполняющей ее новым духовным смыслом. Такое углубление и одухотворение обрядов резко отличает наше Братство от обществ профанских, в которых внешний обряд костенеет и вырождается в обычай и пережиток, а отказ от него ничего в жизни общества не изменит. Без ритуалов масонства не существует, так как в них одна из важнейших основ его сущности. Поэтому равнодушие к ритуалам обнаруживает в брате прежде всего непонимание, в какое общество он вступил и какие цели оно преследует. Но хуже равнодушия и непонимания то небрежное выполнение ритуальных жестов, которое так напоминает махание ручкой у груди полицмейстером старого режима в приходской церкви, долженствующее изображать крестное знамение его благородия как существа высшего. У нас есть братья, позволяющие себе не выполнять ритуального жеста при входе в храм и его покрытии и ссылающиеся при этом на свою предубежденность. Это, конечно, лучше равнодушия и небрежности, так как свидетельствует не о дурном отношении к Братству, а только о чисто профанском недомыслии человека, неспособного даже к простому логическому рассуждению:-он хочет быть членом символической масонской ложи, отрицая и ложу и ее символы.

Усердный исполнитель часто бессмысленных, устрелых и смешных обрядов в обществе профанском, жестоко карающем отступников, он необычайно смел и революционно предприимчив там, где его выходки терпят и куда он вошел по доброй воле, приняв условия и тайны и обрядов. Хотя мне не нравится тип людей, корректных в общении с посторонними и грубых в собственной семье, но лично я все же предпочитаю их вышеназванным масонским полицмейстерам и продолжаю верить, что время приучит их и к простой братской вежливости и к настоящему уважению нашей ритуальной жизни. Но хуже всякого неуважения та чепуха, которая иногда казенным языком втолковывается новопосвященным ораторами, обращающими масонскую символику в солдатскую словесность, обряд, в шагистику и миф — в буквенно нерушимое Священное писание. И наконец совсем худо, когда для толкования символов берутся школьные нравственные прописи и политические девизы, что так часто случается в официальных катехизисах не одного французского масонства, столь поражающего глупостью своих учебников и обрядников.

И однако, братья (перехожу опять в наступление), людей, не склонных к отвлеченному мышлению, обычно не приглашают в члены философских объединений; убежденным бухгалтерам нечего делать в кружке поэтов; странно видеть в обществе художников человека, совсем не интересующегося жизнью красок. К сожалению, масонские ложи вовлекают в свою среду людей совершенно случайных, притом окончательно сложившихся, которым вообще чужды вопросы познания причины и целей бытия и опыты нравственного совершенства. Под человеком «свободным и добрых нравов» — минимум, требуемый нашей формулой от профана, — нужно понимать свободного от предвзятости мнений и способного к восприятию новых нравственных положений. Упрямый рационалист, считающий свою черепную коробку вместилищем и орудием всех возможных для человека откровений, догматик в религии или науке, партийный политический фанатик, если не предполагать в них чудесной способности к пересозданию, только засоряют ряды верующих во внеопытное постижение, в силу посвященности, в тайну творческого откровения, в беспредельность недостижимой истины, в изумительную поэзию самого понятия о недостижимости. Естественно, что для таких людей наше учение о восприятии мысли символами, о сплочении ищущих единством ритуалов, о традиционной передаче творческой посвященности из века в век, должно быть совершенно чуждым и казаться только игрой несовершеннолетних и скучноватой условностью. И действительно: мы произносим набожно какое-то еврейское слово, лишенное прямого смысла, которое мы называем священным, которое переносит нас через век в братские объятия такого же чудака, с таким же набожным чувством его в свое время произносившего.

Мы уверяем, что нам сегодня, сейчас, три года, потому что то же самое уверял двести лет назад такой же оригинал с полуседыми волосами, начитавшийся астрологического вздора. Деревянными молотками мы собираемся строить храм Соломона, царька небольшого народа, игравшего столь же небольшую роль в истории, благоговейно чтим память Хирама, вскользь упомянутого Библией, путаем его с Адонирамом, уверяем, что Тувалкаин был кузнецом, и Иисус Навин остановил солнце именно таким же жестом масонского подмастерья, и что все это имеет какое-то тайное значение. Мы во все это вкладываем совсем особый смысл, условный, ничего общего не имеющий ни с забытым значением слова, ни с басней об Иисусе Навине, ни с путаницей имен бога Вулкана и сына Каина. Для нас мистика числа «три» глубока и многозначительна, соотношение двух колонн — жизненно и почти практически осмысленно и необходимо, жест приветствия говорит больше поклона и рукопожатия; нам эти таинственные значки также облегчают строй мысли, как столь же бессмысленные по форме очертания букв алфавита помогают читающему общаться с тем, кто их написал. Для нас во всем этом есть особая красота, интимно братская, нами созданная или воспринятая, в сравнении с которой обычные профанские условности кажутся прозаической и невыразительной гримасой.

Это наш язык, и естественно, что он не понятен тому, кто не поинтересовался изучить его хотя бы настолько, чтобы хоть немного с нами объясняться. Это своеобразное эсперанто, язык международного Братства вольных каменщиков. Французу смешон и не нужен русский язык, как для нас нелеп язык китайский; значит ли это, что русский и китайский языки вообще не нужны? Я могу поговорить с итальянцем по-итальянски; но войти в тесное общение с людьми моего народа, с русскими, я могу только по-русски, на родном языке, с родным мне ритуалом русского общения. Когда говорят, что масонство интернационально, это значит, что люди разных наций, чувствующие между собой особую духовную близость, выделяются как бы в особую нацию, со своим особым языком и своей особой историец, своими традициями, своей защищенной от всего остального мира особой жизнью.

Так это для нас. Но для профана, надевшего сначала запон, затем голубую просто или голубую с красной оторочкой ленту и оставшегося тем же профаном, наши условности неизбежно смешны и излишни. Из любезности и желания оставаться в кругу добрых знакомых он со смущенной серьезностью или с нескрытой иронией передвигает каблуками и помахивает трижды ручкой, но Братство может сказать про таких «братьев» словами Евангелия: «Души их далеко отстоят от Меня, всуе чтут Мя!» Братья, я хочу считать и считаю себя посвященным. Что это значит? Это значит, что «Братья признают меня таковым», что «Я знаю букву G», что «Акация мне известна». Это значит, что я стремлюсь познать «Откуда мы пришли», «Кто мы», «Куда мы идем». Это значит, что я не раб хаоса, не мертвая пылинка, а творческая частица Великого Строителя Вселенной, живой атом живого сознания, может быть малый, но неустранимый в системе бытия, без которого это бытие немыслимо. В ясньщ полдень просыпается для работы моя мысль, в глухую полночь она закатывается для нового пробуждения. Я сам ее рождаю, сам низвергаю и сам возрождаю из пепла для нового восхождения тройственностью действий моей творящей воли. Двери моего внутреннего храма, моей мастерской я затворяю для всех и всего, от кого и от чего я ушел для этой духовной работы.

В руках моих все мне доступные, до меня и мной добытые орудия строительства, точные, как сама геометрия и как она — относительные. Моей работе помогает общение с другими, подобно мне — посвященными, проходящими стадии работы грубой, искусной и возвышенной, все рука об руку, камень к камню, объединенные взаимным доверием и уважением и общностью цели. Область моей работы — весь мир, от востока до запада, от севера до юга, от зенита до надира, потому что строим мы не жилой дом временного быта, а храм человеческой мысли. В этих словах — весь наш ритуал трех символических степеней и вся наша масонская идеология. Я перевожу символы на профанский язык, страдая от того, что их сила и красота гибнут в любом переводе, как нельзя описать игру красок радуги или чувство любви. И в то же время я знаю, что томы философских рассуждений не заменят того, что несколькими условными предметами, словесными намеками и жестами может передать брату брат, посвященному — посвященный. Поэзия нерассказуема; вероятно потому нет ничего бессильнее литературной критики — разве что сам критик поэт, творящий новое. Я знаю, что можно жить и без поэзии и, следовательно, что общество отличных людей, поставивших себе благороднейшие цели, может обойтись и без таких символов и ритуалов. Есть тысячи людей, удовлетворенных городской жизнью и равнодушных к природе.

Есть люди, читающие только газеты, думающие, что кинематограф — искусство, воспринимающие музыку через сифилитический хрип и стрельбу громкоговорителя. Есть прелестные чудаки, совершенно убежденные, что поэзия есть чередование рифм и ассонансов, живопись — правдоподобное изображение видимого мира, добро и зло — соответствие или расхождение с писаными законами, а чудом называется то, что еще не объяснено за отсутствием достаточного количества наблюдений. Этот вид счастливых позвоночных действительно не нуждается в символах, за исключением, впрочем, символов алфавита и таблицы умножения. Но есть и люди, которые, не будучи поэтами, все же хоть немного тоскуют по тайне; в городе они утешаются горшочком герани на окне, за физической работой мурлычат песню, на отдыхе читают авантюрный роман, в котором описана жизнь, так непохожая на их серый быт. Этим людям уже невозможно жить без мифа, обряда и символов, без ласкающей душу маленькой тайны.

Братья, масонство не есть общество избранников высокой мысли и совершенных человеков; оно арена духовного подвижничества средних, так называемых порядочных людей, способных культивировать в своей среде чувства человечности и искать большее, чем дает им профанская жизнь. В человеческом муравейнике мы не воины и не полицейские, а рабочие муравьи, верующие в соборное строительство, сильные не гением единиц, а общением деятельных воль. Если бы мы всегда это помнили, мы не стремились бы привлекать в свою среду непременно «ярко выраженные индивидуальности», а обратили бы большее внимание на рядового человека, не занимались бы политикой, а отдавали силы вопросам воспитания и развития сил познавательных, практике повышения общего умственного и нравственного уровня.  Как таковые, как люди средние, мы не можем отой-ти от традиций, а я знаю, как это слово ненавистно для многих, желающих видеть наше Братство отбором гениев и героев. Все историки масонства скажут вам, что наши организации вырождались и гибли всякий раз, как пытались порвать с традициями и выйти на улицу: два вернейших и безошибочных симптома внутренней болезни, эпидемия которой особенно распространилась в наши дни. Болезненный симптом экстериоризации недавно сказался на последнем конвенте «Великого Востока» Франции, а судя по данным одного также недавно прочитанного доклада, тот же симптом наблюдается сейчас и повсюду.

Даже в наших русских ложах он сказывается в попытках призыва не отдельных масонов (это их право), а масонских лож к политическим выступлениям. Что касается до традиций, в определении понятия которых, впрочем, мы никак не можем договориться, то против них выступают главным образом братья, самое масонство определяющие ограниченно, как организацию нравственного порядка, а не посвятительного и познавательного. К сожалению, я не имею времени, чтобы углубить вопрос о масонских традициях; он был неоднократно обсуждаем в другом месте — в досточтимой «Независимой ложе Северных Братьев», которую я имею большую радость принимать у себя по понедельникам, и там он не только не окончен, но еще и не поставлен по-настоящему. Поэтому пока я хотел бы закончить лишь более точным определением значения ритуалов в нашей масонской жизни. Нет сомнения, что ритуал есть род светской литургии в наших храмах. Без него немыслима наша работа совершенно так же, как она немыслима без него в храмах разнообразнейших религиозных культов. По тем же психологическим причинам, по каким в католичестве применяется латинский, в православии — церковно-славянский язык, свой старый, скажем даже устаревший язык, применяется и в ритуалах наших.

Это не жреческая уловка, а своеобразное условие торжественности, вневременности, зеленый налет на драгоценной бронзе. Все попытки модернизации ритуалов основаны на ошибочном предположении, что ритуал служит учебным целям, что он является как бы орудием пропаганды идеологических достижений сегодняшнего дня. Таким, например, наивным, но и трогательным нововведением явилась в свое время замена древне-принятого восклицания «худзай» словами французской революции «свобода, равенство, братство», с которыми сейчас мы можем, впрочем, легко мириться, так как они уже стали во французском масонстве традиционными, т.е. освящены некоторой давностью употребления. Вообще уважение к традициям не предполагает непременно педантизма; икона не должна быть непременно покрыта грязью и копотью, и все же старинная фреска в храме говорит больше, чем недавно написанная, будь последняя даже художественнее. Иное дело — реставрация древней прелести той же иконы или стенной живописи, замазанной грубыми наслоениями, работой модернистов-варваров. Мы не фанатики двухперстого сложения, поясного метания и слова «Исус» с одним «И», хотя в героическом упорстве протопопа Аввакума уж во всяком случае не меньше возвышенной поэзии, чем во всей Никоновой реформе. Но вот, например, в нашей досточтимой ложе, отнюдь не грешащей фанатизмом традиций, а как раз противоположным — небрежностью к ним и их неведением, проявился однажды своеобразный фанатизм в возражениях против мною же предложенной замены ошибочного и неправильно переведенного слова «страж» словом «надзиратель», как и до сих пор держится совершенно нелепое выражение «офицерское собрание», в данной обстановке и в его русском звучании даже неприличное и смешное, также объясняемое неграмотностью перевода: французское «officier» в данном случае должно переводить «должностное лицо».

Значит, традиционность нам иногда свойственна, но не всегда там, где следует; от ложных традиций следует спешно отказываться. Ритуал есть совершенно соответствующая духу нашей светской религиозности мистическая театральность. Попытка ограничить театральность и совсем выключить из нее мистику, заменив ее нравственными прописями, это и есть вредный, наивный и смешной модернизм, отход от ритуальных традиций, возведенный в систему «Великим Востоком» Франции из глупой боязни, что масонство окажется недостаточно «прогрессивным», как будто прогресс человеческой мысли заключается в забвении всех этапов ее развития, прогресс живописи — в презрении к старому художественному мастерству, поэзии — в замене рифм ассонансами. Весьма примечательно, что русские купцы, желая казаться просвещенными, обставляли свои салоны модной мебелью, хотя и продолжали вытирать пот от двадцатой чашки чаю полотенцем. Недалеко от этого мещанства мысли ушли и модернизаторы масонских ритуалов, подготовившие для истории изумительные памятники позорной литературщины. Не желая быть голословным, я отошлю ваше внимание к ныне действующим ритуалам первой и особенно второй степени в ложах французского обряда «Великого Востока» Франции, применяемым также и у нас.

В значительной степени ритуал есть средство, естественное и законное,, уйти из серой будничной обстановки, отдохнуть от обывательщины, устремить мысль к символике высших постижений. Если он этого не достигает, то в этом виноват не ритуализм, а наше неумение создать мистический театр и быть в нем вдохновенными артистами. Вот в этом направлении нужно изощрять силы, находить людей, в мехи старые вливать новое вино, помирить традицию с достижениями техники драматического действа. Тут никакие пути не закрыты и никакой Аввакум не будет протестовать. Но говорить ли, что в этом направлении мы ничего не делаем? Я только не знаю, по бесталанности ли, или по недостатку проникновения мистической посвященностью. Вернее, думается, последнее. Братья, я заканчиваю это введение в беседу сводкой высказанных выше пожеланий, чтобы мы не забывали, что являемся не философским кружком, не клубом взаимно благорасположенных людей, не политической организацией, не практикантами современной морали и не кассой помощи и взаимопомощи, а членами символического ритуального традиционного Братства вольных каменщиков, которое немедленно погибнет, если устранить или умалить в значении его символизм, ритуализм и традиционную преемственность посвятительных принципов.

Кого такая перспектива не страшит, пусть заносит руку на самое характерное и самое священное, что у нас есть. Может быть, история его оправдает и даже восславит, как восславила многих религиозных и политических реформаторов, как восславила и разрушителя подлинного Соломонова храма. Но в оценке старого масона такой подвиг будет только очередным, вечно повторяющимся убийством мастера Хирама, который столь же вечно возрождается в новом ученике. Масонство как идею, проходящую через историю человечества под разными названиями, идею свободы духа и посвященного познанию природы, я считаю вечной и не подчиненной произволу сегодняшнего мыслителя, пусть талантливого, но непосвященного, забывающего о природе и вечности в своих временных постижениях. Эта идея неподвластна смене настроений политических деятелей и дельцов, зачарованных злобами сегодняшнего дня и готовых с завидной легкостью жеста отринуть вековое царственное искусство и швырнуть наше Братство в объятия улицы. Как свободные люди, каждый за себя, мы можем быть с ними, восхищаться ими и идти за ними — это наше право профанов. Но Братству, как соборному единству посвященных, имеющему свои высокие цели и идущему своими посвятительными путями, не по дороге даже с умнейшими и честнейшими профанами сегодняшнего дня и сегодняшней веры. Чуждое им, оно имеет достаточно гордости считать их чуждыми себе. Procul este, profani! Но всегда терпимое, оно готово их выслушать со вниманием и братским снисходительным сожалением.

Latest Month

January 2018
S M T W T F S
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031   

Tags

Powered by LiveJournal.com
Designed by Lilia Ahner